Истории из жизни

[Ветер]

Как советский дипломат Александр Огородник оказался самым ценным агентом ЦРУ​

Он был настолько жадным до денег, что делал их буквально на всём, давал закурить импортные сигареты и брал за это 10 центов, спекулировал водкой, покупая бутылку за 5 долларов и продавая за 20. Ради денег он пошёл на должностное преступление, продав свой списанный служебный автомобиль за 800 долларов, а в бухгалтерии предъявил гораздо меньшую сумму.
Так вёл себя советский дипломат Александр Огородник, второй секретарь посольства СССР в Колумбии.
И наконец настал момент, когда он за деньги продал свою Родину и стал агентом ЦРУ. Он снабжал ЦРУ ценными сверхсекретными данными об экономических связях СССР с другими странами.
По воспоминаниям бывшего госсекретаря США Генри Киссинджера, информация Огородника: «была самая важная разведывательная информация, которую я когда-либо читал, будучи главой Госдепартамента».
Когда любовница дипломата стала догадываться о его шпионской деятельности, он не задумываясь отравил её.
Александр Огородник во время работы в Колумбии. Фото из открытого доступа
Учёба
Александр Огородник родился 11 ноября 1939 года в Севастополе в семье военного моряка, поэтому с детства грезил морем. После школы он сначала окончил Нахимовское военно-морское училище в Ленинграде с золотой медалью, а затем поступил в Высшее инженерно-техническое училище. В 1959 году вступил в КПСС, понимая, что это необходимо для продвижения по службе.
Но вот со службой не сложилось, возникли проблемы со зрением, из училища он был отчислен по состоянию здоровья. И тогда он решил попробовать поступить в престижный вуз и подал документы в МГИМО. Будучи студентом Александр зарекомендовал себя только с лучшей стороны – на отлично экстерном окончил несколько курсов.
Во время учёбы он под псевдонимом Дмитриев сотрудничал с КГБ, информировал кураторов о поведении однокурсников.
После окончания вуза в 1967 году, благодаря покровительству чекистов, Александр был зачислен в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию.
Продвижение по службе
Во время учебы в МГИМО Александр женился на Александре Арутюнян, понимая, что это необходимо для его дипломатической карьеры, которую он начал в советском МИД. Начались загранкомандировки, в которых он зарекомендовал себя только положительно, тогда, не без участия КГБ, его отправили в Колумбию вторым секретарём посольства СССР, жена поехала вместе с ним.
Но, поскольку этот брак был по расчёту, Александр не собирался блюсти супружескую верность, заводил романы на стороне, пока не влюбился в жену сотрудника торгпредства Ольгу Серову. Он даже объявил её своей невестой, а с женой решил развестись по возвращении на Родину, Ольга собиралась сделать то же самое.
Здесь и проявились корыстность и жадность Александра, его желание на чём-нибудь подзаработать – на водке, на сигаретах. А вскоре раскрылся обман с продажей автомобиля, который он продал дороже, а в кассу отчитался меньшей суммой. Его вызвал посол и потребовал вернуть недостающую сумму, пригрозив отправкой в СССР.
В этом, конечно, проявилась недальновидность посла, нельзя было оставлять сотрудника, утратившего доверие. Чтобы возвратить долг в кассу, Александр стал открыто заниматься спекуляцией сигаретами и алкоголем на заправке в Боготе, не зная, что хозяин заправки был агентом колумбийской разведки.
Собрав данные о его похождениях, колумбийцы решили взять его в разработку, используя «медовую ловушку», знакомство с красивой девушкой. Дипломата свели с сотрудницей Колумбийского университета Пилар Соарес Беркалой, знакомство произошло на выставке «Колумбия вчера и сегодня», которую организовала Пилар.
По воспоминаниям их дочери Алехандры Соарес, Александр и Пилар влюбились друг в друга, и эта любовь изменила их судьбы: «С того момента мой отец начал работать на ЦРУ из любви к моей матери. А плодом того запретного романа стала я»
Работа на ЦРУ
Относительно Пилар Беркалы есть две версии. Первая, что она была штатной сотрудницей колумбийской разведки. Вторая – что её попросили помочь завербовать дипломата.
Через год, когда Пилар забеременела, к Огороднику пришли сотрудники колумбийской разведки, предъявили совместные с Пилар интимные фотографии, сказали, что знают о беременности, а потом заговорили о сотрудничестве.
Пилар Соарес Беркала, любовница Александра Огородника
Огородник прекрасно понял, что нельзя допустить, чтобы эти снимки попали в советский МИД, последствия страшно было представить. Тогда Александр попросил свести его с представителями ЦРУ и на первой же встрече заявил о готовности сотрудничать.
Он сразу же решил доказать серьёзность своих намерений и передал сотрудникам ЦРУ копию секретного отчёта «О состоянии и перспективах советско-китайских отношений». Американцы оценили важность документа и были в восторге, Александр тоже был в восторге, получив первые большие деньги.
В дальнейшем выплаты поступали ежемесячно по десять тысяч долларов на счёт в банке США и тысячу долларов наличными. Также от Пилар он получил абонемент на посещение стоматолога, в кабинете которого впоследствии встречался с американцами и регулярно передавал информацию о внешнеполитических планах руководства СССР.
Огородник стал работать под псевдонимами Трианон и Тригон. Ему передали всё необходимое оборудование: транзистор для приема сигналов из франкфуртского радиоцентра ЦРУ и фотокамеры, замаскированные под обычные ручку и зажигалку, его научили как пользоваться «мёртвыми почтовыми ящиками» (тайниками). Основную работу ему предстояло выполнять по прибытии в Советский Союз.
Возвращение в СССР и смерть «невесты»
Огородник вернулся в Советский Союз в декабре 1974 года вместе со своей «невестой» Ольгой Серовой, они оба оформили разводы и стали проживать вместе.
Однако вскоре Ольга заболела и скончалась, якобы от отёка лёгких, тогда это не вызвало подозрений, поскольку зимой 1975 года в Москве была эпидемия лёгочного гриппа. Александру даже удалось уговорить отца Ольги отказаться от вскрытия дочери. На похоронах он убит горем, рыдал и перед погребением надел на палец Ольги обручальное кольцо.
Только спустя несколько лет во время следствия была проведена эксгумация, которая показала, что женщина была отравлена. Здесь существует две версии: либо Ольга стала догадываться о связи своего возлюбленного с вражеской разведкой, либо он сам признался, а она его не поддержала и возможно стала настаивать на прекращении контактов.
Советские специалисты так и не смогли определить состав яда, который видимо ему передали кураторы из ЦРУ.
«Повыше держи фотоаппарат»
После смерти Ольги Александр жил один, но переписывался Пилар, мечтая с ней воссоединиться. В феврале 1975 года он стал сотрудником министерского управления по планированию внешнеполитических мероприятий, и каждый день снимал по 80 листов особо секретных документов, для ЦРУ он стал просто кладезем информации.
Из воспоминаний ветерана контрразведки Владимира Нечаева: «Сотрудники ЦРУ ему писали в своих посланиях: «Дорогой Саша! Ты как-то повыше держи наш фотоаппарат, а то расплывается. Почётче, почётче».
Ему даже передали мини-камеру, рассчитанную на 100 кадров. Тайники у Огородника были по всей Москве, в них он оставлял контейнеры с микроплёнкой и зашифрованные сообщения. Так продолжалось два года.
В это время наша разведка пыталась выяснить, от кого идёт утечка информации. Крота искали более трёх лет. По одной из версий на него вышел советский агент в ЦРУ Карел Кехер, но его информация попала к Олегу Калугину – главе советской контрразведки, который тоже работал на ЦРУ и выдал Кехера американцам.
Операция «Агроном»
Но всё-таки «крота» засекли: «Свет в квартире Александра зажигался ровно тогда, когда начиналась передача зашифрованных сообщений в ФРГ наборов из четырех чисел».
Так Огородник стал единственным подозреваемым, операцией «Агроном» по его задержанию руководил замначальника второго Главного управления ГУ КГБ генерал-майор Виталий Бояров.
Не простым делом оказалось провести обыск в жилище дипломата (он снимал комнату в коммуналке в доме №2/1 на Краснопресненской набережной). Слепок с ключей сделали, когда Огородник ушёл на массаж, осталось дождаться подходящего для обыска момента.
Такой момент представился только в мае 1977 года, когда Огородник со своей новой возлюбленной 19- летней Ольгой, сотрудницей аппарата Президиума ВС РСФСР уехал на отдых в Сочи.
Когда чекисты вошли в квартиру, то обнаружили многочисленные метки и ловушки: наклеенные волоски, ниточки, особый порядок на рабочем столе. Обыск пришлось отменить, но поставили жучки для прослушки и мини камеру видеонаблюдения в потолке.
Микропленки, спрятанные в батарейках, найденных при обысках у Александра Огородника
Наблюдения принесли нужные результаты, камера зафиксировала, как Огородник закладывал микропленки в тайники, спрятанные в батарейках. 21 июня 1977 года, дождавшись, когда дипломат уйдёт на работу, чекисты вошли в квартиру и сфотографировали содержимое тайников. Шпиона арестовали в тот же день, когда он вернулся с работы.
Он не стал отпираться, показал все тайники в своей комнате, где лежали инструкции ЦРУ, два пистолета и разные шпионские принадлежности. Он изъявил желание написать чистосердечное признание и попросил чистый лист бумаги.
Из воспоминаний бывшего сотрудника 2-го ГУ КГБ Владимира Скрипкина: «В какой-то момент я краем глаза увидел, что он не пишет, а раскручивает ручку, наконечник ручки или колпачок. Я даже не видел, что у него в руках, — он поднес свою руку ко рту и упал со стула с пеной на устах. И все».
Вызвали скорую, но попытки спасти Огородника оказались тщетными, причина смерти прояснилась после вскрытия – отравление цианидом (капсула с цианидом находилась в колпачке ручки).
Операция «Сетунь»
Огородник ушёл из жизни, но его деятельность продолжил загримированный под него сотрудник 7-го управления КГБ Виктор Песок. Три недели он жил под видом Огородника, жил в его комнате, ездил на чёрной «Волге» шпиона вместе с Ольгой (та согласилась помочь следствию).
Наконец в ночь на 10 июля из ЦРУ был получен сигнал о проведении 15 июля операции с использованием тайника на мосту через Москва-реку. В указанное время двойник прибыл на место, указанное в шифрограмме.
Ближе к ночи у тайника появилась вице-консул посольства США Марта Петерсон.
При задержании в её сумке оказались деньги и драгоценности, спрятанные в куске цемента, которые предназначались в качестве оплаты Огороднику. Вскоре Марта была признана персоной нон грата и выслана из СССР, а американцы долгое время думали, что Огородник сидит в тюрьме, и даже делали попытки его обмена.

 

[Ветер]

Якут-богатейший купец России.​

Он родился простым мещанином в якутской глуши. Умер в 88 лет — богатейшим человеком региона, советником императора, основателем банка. А в гробу, который сам себе заказал заранее, нашли двойное дно с золотом.

Есть истории, которые звучат как легенда — но являются чистой правдой. История Николая Дмитриевича Эверстова, известного в народе как Сэрбэкэ, именно такая.
Якут. Купец. Меценат. Первый банкир Якутии. Человек, который прошёл путь от мелкого чиновника до советника коммерции Российской империи — и при этом до конца жизни ходил на базар в старом пальто, покупая внутренности скота.
Как такое возможно? Сейчас расскажем.
Начало: ничего особенного
Николай Дмитриевич Эверстов (Сэрбэкэ) родился в 1827 году в Модутском наслеге Намского улуса Якутской области. Простая якутская семья, далёкая от торговли и богатства. Отец, по некоторым сведениям, тоже числился в купеческом сословии, но скромном.
С 1852 года Эверстов служил в городской ратуше Якутии, а затем собирал подати. Скучная чиновничья работа. Никаких намёков на будущее величие.
Но Николай Дмитриевич умел смотреть вперёд.
Параллельно со службой он начал торговать — сначала по мелочи. Расширялся медленно, но уверенно. В 1860 году был причислен в якутские купцы 3-й гильдии, затем — в купцы 2-й гильдии.
Это был только разгон.
Торговая империя на краю земли
Якутия XIX века — это не просто холод и тайга. Это огромный рынок пушнины, мамонтовой кости, чая и мануфактуры. И Сэрбэкэ понял это раньше других.
Эверстов торговал пушниной, мануфактурой, чаем, табаком и галантереей. Московские купцы считали его крупным партнёром и отпускали товары в кредит. Это говорит о многом — доверие московских торговых домов в те времена нужно было заслужить годами безупречной репутации.
Он установил прочные торговые связи с иркутскими и кяхтинскими купцами, через которых сдавал пушнину и кабарговую струю в Китай. Торговый дом Эверстова имел своё представительство даже в Шанхае.
Одним из первых в регионе он начал получать чай напрямую из Китая — через Аян и Охотск. Это была настоящая инновация для якутской торговли того времени.
Постоянно участвовал в Якутской ярмарке: скупал меха и мамонтовую кость, раздавал мелким торговцам мануфактуру в кредит. По сути — выстраивал целую торговую экосистему вокруг себя.
В 1878 году содержал уже две лавки в Иркутске. Дважды выезжал в Европу — невероятное путешествие для якутского купца тех лет.
И вот итог десятилетий труда: в 1888 году Эверстов первым среди якутов становится купцом 1-й гильдии — высшей ступени купеческого сословия в России. Вместе с ним в гильдию вошли жена и дети.
К 1909 году он входил в число 12 самых богатых купцов Якутии с годовым оборотом около 100 тысяч рублей. По тем временам — состояние огромное.
Тайный филантроп
Вот здесь начинается самое интересное противоречие в жизни Сэрбэкэ.
С одной стороны — по народным воспоминаниям, он одевался как нищий, скупал на базаре дешёвые продукты, скудно кормил семью и сдавал собственные дома 40 квартирантам, живя у них по очереди.
С другой стороны — он тратил огромные деньги на других.
Эверстов вложил в якутскую женскую прогимназию 4000 рублей, в мужскую прогимназию — 1500 рублей, пожертвовал сиротам 1228 рублей. И это только задокументированные суммы — реальных пожертвований было куда больше.
Его выбирали старостой Предтеченской церкви и якутского купечества. Он управлял попечительскими советами — комитетом о тюрьмах, женской и мужской прогимназиями; жертвовал средства семинариям.
За всё это Эверстов был награждён несколькими царскими серебряными медалями. Такой вот парадокс: человек, который жил как аскет, тайно строил школы и кормил сирот.
Банк его имени
Самый грандиозный поступок Сэрбэкэ — основание первого общественного банка в Якутии.
В 1910 году городская дума Якутска получила известие, что Эверстов готов пожертвовать 50 000 рублей на учреждение банка. Огромная сумма. Он поставил три условия: банк должен носить его имя, директором должен стать его сын Иван, и банк должен служить именно горожанам.
Условия приняли. Так появился «Якутский городской общественный банк Н. Д. Эверстова» — первое полноценное кредитное учреждение в регионе, которое давало возможность простым людям получать кредиты, делать вклады и переводить деньги.
В 1911 году якутский губернатор Иван Иванович Крафт за особые заслуги в развитии торговли исходатайствовал Эверстову звание российского коммерции-советника. Это был почти дворянский статус для купца.
Загадка гроба
И наконец — история, которую в Якутии помнят до сих пор.
В старости Николай Дмитриевич, следуя якутскому обычаю пожилых людей, заказал себе гроб заранее. Не простой — дубовый, привезённый из центральной России. Тяжёлый и дорогой.
В 88 лет, когда он попытался перенести гроб из дома, — умер. Сердце не выдержало.
Сыновья, осматривая гроб, обнаружили в нём двойное дно. А там — золотые монеты, украшения и крупная сумма денег.
Припрятал на потом? Хотел передать детям тайно? Или просто не успел? Этого мы уже никогда не узнаем.
Человек, которого помнят
Николай Дмитриевич Эверстов-Сэрбэкэ — первый из якутов купец 1-й гильдии, коммерческий советник и потомственно-почётный гражданин России.
В его честь в Якутске назван переулок. В начале XXI века был воссоздан «Доходный дом Эверстова» в квартале «Старый город». Здание бывшего банка сохранилось — сегодня там располагается Фольклорный центр.
Он прожил 88 лет — с 1827 по 1915 год. Видел крепостное право и его отмену, пережил несколько царей, поднялся из якутской деревни на вершину российского купечества.
И при этом до последнего дня ходил на базар в старом пальто.
Может, в этом и был его секрет.

 

[Ветер]

Первым моим золотом было колечко с рубином, которое я, четырехлетним ребенком, нашла в песочнице. Моя мама написала во дворе объявление: «Кто потерял золотое кольцо…». К нам приходило много людей. Кто-то действительно что-то терял, кто-то рассчитывал получить чужое. Но мама детально выспрашивала их о потерянной вещи, и приметы не совпадали. А однажды пришедшая женщина точно описала пропажу. Но мама, уже имеющая опыт общения с желающими получить колечко, задала ей «хитрый вопрос»:
- А на каком пальце Вы его носили?
И вот тут-то обман вскрылся — кольцо, как туфелька Золушки, вообще не наделось ни на один палец. Так оно у нас и осталось.
Потом я нашла большую цыганскую серьгу. Мне было шесть лет, и мы отдыхали на море. Копаясь в песке морского прибоя в поиске ракушек, я даже не догадалась, что это дорогая золотая вещь, и принесла ее в ведре вместе с прочим уловом.
В двенадцать лет я нашла прямо на улице кошелек, в котором не было ни одной монетки, но зато лежали два обручальных кольца — мужское и женское. Я опять была с мамой. Она тогда сказала:
- Кто-то сейчас много слез льет по ним.
А за поворотом мы увидели молодую женщину, которая металась в слезах по тротуару, явно что-то разыскивая. Мама спросила ее, что она потеряла. Оказалось, что именно этот кошелек.
Следующая находка была через год. Я нашла в роще золотую брошку с тремя крупными каменьями горного хрусталя. Мама опять написала объявление. Только в этот раз, чтобы не ходили всякие жулики, такое: «Кто потерял безделушку с тремя хрустальными камнями…» И никто не пришел. В пятнадцать лет я принесла домой найденный в парке обрывок золотой цепочки длиной 5-6 см. Мама уже объявлений не давала.
А в семнадцать произошло вообще невероятное событие. Мне к окончанию школы родители подарили первые туфли на шпильке. Тогда носили очень высокую шпильку, а улицы были не везде асфальтированы: где-то мощеные, где-то грунтовые. Ходить было ужасно трудно. Мучил страх опереться всей тяжестью на каблук, чтобы он не ободрался о камни или землю. Ходили почти на цыпочках, переставляя ноги, как журавли. Но охота пуще неволи, и, сцепив зубы от боли на вывернутых пальцах ног, зажатых к тому же еще безумно узким и длинным модным носком, мы улыбались и шли… шли… Вот на таких несчастных измученных болью ногах я и явилась домой и первым делом, сняв туфли, посмотрела на каблуки: не ободрала ли, не испортила ли их? И увидела: на шпильке туфельки было надето обручальное кольцо! Видимо, я ходила в нем долго, так как загнала его довольно высоко, и утрамбовано оно было прочно. Где, когда я умудрилась с прицельной точностью наступить на него — я не могла себе даже представить. Радости у меня не было. Кольцо меня интересовало мало, а вот тонкая кожа на каблучке была им порезана — и это была трагедия. Папа подклеил ее и, в конце концов, ничего не стало заметно. А колечко легло в шкатулку, в которой хранились мои предыдущие сувениры.
Эта шкатулка была известна всем друзьям родителей. Она служила как бы вещественным доказательством моего дара «притягивать» золото. И все друзья семьи иначе как «золотой девочкой» меня не называли.
Я закончила школу (с золотой медалью!) и уехала учиться в другой город. Была середина шестидесятых годов. Я жила на стипендию. Пятьдесят рублей, которые присылали мне родители, уходили в основном на оплату комнаты (30 руб.), ибо мест в общежитии не было, да и родители очень не хотели, чтобы я там жила, считая, что обстановка студенческой вольницы может оказать отрицательное влияние на мой «моральный облик». А «на квартире» меня в строгости воспитывала интеллигентнейшая старушка Виктория Никитична, которая была на постоянной связи с моими папой и мамой.
Однажды я застала мою хозяйку в слезах. Она ходила в магазин и потеряла брошку — камею, окантованную тонкой золотой оправой. Мне было очень жалко Виктошу, и я подарила ей свою найденную в детстве брошку с хрусталем. А месяца через два, прощаясь со своим другом у входа в подъезд, я уронила сумочку, из которой высыпалось при падении все ее содержимое. Собирая его, я нашла под неплотно прибитым деревянным порогом камею Виктории Никитичны. Когда я принесла ей пропажу, она была так счастлива, что трудно описать. Эта брошь была для нее памятна (осталась от матери), и она чуть не задушила меня в объятиях. Потом потребовала, чтобы я забрала свою брошку. Никакие мои «обиды» и прочие хитрости не изменили ее решения. Брошка с хрусталем снова легла в мою шкатулку. А на мое девятнадцатилетие она подарила мне свое девичье тоненькое золотое колечко с бирюзой.
Еще через год я надела обручальное кольцо и сменила фамилию.
Десять лет золото не вспоминало обо мне. В то время у меня и мыслей об этом не было. Я забыла о золотом дожде юности. К побрякушкам я всегда была (и осталась) равнодушна. И, может быть, никогда бы не заметила того, что за десять лет у меня не появилось ни одной вещицы, если бы не последующие события.
Прожив десять лет, мы разошлись. Винить некого — так сложилась жизнь. Я решила вернуть свою девичью фамилию. Это было нелегко. За эти годы у меня появилась целая куча разных документов, выписанных на фамилию, полученную от мужа: паспорт, институтский диплом, еще парочка дипломов (я слишком много училась, отсюда и несложившаяся семья), всяческие «билеты», и прочее. И все это надо было переделывать. Заняло это почти год.
В тот день, когда я получила последнюю бумажку, закрывающую «документообменную эпопею», я купила бутылку шампанского, торт, позвонила своей подруге, и пригласила к себе «отпраздновать освобождение». После работы с полиэтиленовым пакетом, из которого торчало горлышко бутылки, я отправилась домой в набитом до отказа вагоне метро, а затем в давке автобуса. Когда дома стала распаковывать сумку с покупками, я обнаружила на горлышке бутылки золотые женские часики на тонком кожаном ремешке. Когда-то такие были у моей мамы: четырехугольные с очень выпуклым стеклом фирмы «Заря». До сих пор для меня остается загадкой, как они оказались на «шампанском». В том, что их не было, когда я выходила с работы, я уверена. И в тот момент, когда я их увидела, меня впервые в жизни посетили мистические мысли. Именно тогда я вспомнила, что десять лет жила без подарков и находок — те десять лет, что носила чужую фамилию! И точно в день, когда я окончательно от нее отреклась, я получила золотой подарок.
Пришедшая через час «обмывать свободу» подруга, предложила другую версию:
- Фамилия здесь не при чем. Это твой бывший так на тебя действовал. Вспомни, как он не хотел, чтобы ты писала диссертацию! Вспомни, как он злился, когда ты защитилась!
Но жизнь опровергла ее слова. Я заболела, пришлось делать операцию. И полтора месяца меня продержали в больнице. Там меня навести мой бывший муж. Он принес фрукты, цветы, конфеты. И еще кулечек арахиса — его продавал прямо из машины, набирая совком из бумажных мешков, приезжий человек с Кавказа. Орехи были в кожуре, их осыпавшиеся чешуйки занимали половину кулька. Я попросила угостить соседок по палате. Он обошел все кровати и каждой насыпал в ладошки или на тумбочку горстку. В том числе и мне. В подставленные мной ладони упало из кулька вместе с орехами широкое кольцо «чалма». Оно было смято, как будто по нему проехало металлическое колесо, исцарапано, но на нем стояла проба — это было золото. Все было вполне объяснимо: у кого-то из тех, кто собирал арахис в эти мешки, соскользнуло колечко, и так и осталось среди орешков, потом их грузили, возили, швыряли — отсюда все деформации. Труднее объяснить то, что попало оно в кулек, предназначенный мне, и то, что упало оно в мои ладони, хотя в палате было двенадцать женщин!
Этому подарку я была рада, как никогда раньше. Он опровергал версию моей подруги «об отрицательном влиянии моего мужа» — ведь это золото пришло в мои руки из его рук! Моя версия о влиянии фамилии упрочнялась.
И вот недавно я снова получила подарок. Много лет я пыталась обменять квартиру. Потом, наконец, мне это удалось. Обмен был с шестью участниками. Мне досталась квартира, в которой сам хозяин не жил много лет. Ее сдавали, пересдавали. Она была запущена, изуродована, в ней стоял какой-то хлам, в ванную и туалет было страшно входить. Последние съемщики выехали несколько месяцев назад, оставив после себя страшную картину. Но были бы стены и руки — остальное будет. Теперь у меня чудесная квартира, ничем не напоминающая ту помойку, в которую я обменялась. А на память о ком-то из тех, кто умудрился так ее изуродовать, у меня осталась золотая сережка с изумрудом, которую я нашла в углу комнаты, когда отмывала многолетний слой грязи. Хозяин подтвердил, что это не его вещь и даже предложил считать мою находку «минимальной компенсацией за моральный ущерб от борьбы с тараканами».
Я почему-то думаю, что, поскольку жизнь еще не закончена, впереди меня ждут новые подарки из золотого дождя судьбы. И не потому, что я жажду «презренного метала», а потому, что так, видимо, определено кем-то свыше.
Я забыла добавить, что я опять замужем, но фамилию уже не меняю. Пусть навсегда останется та, которую дали мне родители.
Моя фамилия Сорокина.