Здравствуй и ты. (во всех смыслах).
Я пока не особо активен, но читаю.
Личная тема мои переводы -2
- Автор темы alex алекс
- Дата начала
- Рекомендовано
- Недавняя активность Недавняя активность:
- Ответы: Ответы 341
- Просмотры: Просмотры 2 тыс.
Я пока не особо активен, но читаю.
несколько лет назад открыл для себя (а сейчас, надеюсь, открываю и для вас) прекрасного баснописца.
Джон Гей (1685-1732)
Дворовая шавка и Мастиф
хозяйский прихвостень дворняжка
не знала в доме жизни тяжкой,
и лгать на всех была так рада
враньё в цене - лжецу награда!
набедокурит кот немножко,
на завтра здесь другая кошка
у гончих псов найдут изъяны,
на цепь посадят обезьяну
донос и зависть в доме этом
сживали честь с добром со свету
задумал вор тот дом ограбить,
служанка? с ней так просто сладить,
купил за слов фальшивых горсть,
лгуну- дворняге бросил кость
и провернул бы дельце лихо,
когда бы не было Мастифа:
грабитель мяса предлагал,
тот вору руку разорвал!!!
а шавка лживая : «хозяин,
Мастиф невинного поранил!»
«повешу бешеного пса, я!»
ответил пёс на то, вздыхая,
«твоё, хозяин, дело, впрочем,
меня ты выслушать не хочешь?
не все тут правду нам несут,
и справедливый нужен суд»
на что хозяин согласился.
лжец речью гневной разразился:
«факт налицо, Мастифа срочно
повесить надобно и точка!»
весь светится подлец, ликует
«услышь ты сторону другую,-
Мастиф хозяину сказал
и правду выдал всю в глаза
«поверил лжи! с какой же стати?
он раб того, кто больше платит
доносчик, выгоду любя,
предал меня, предаст тебя!!!»
***
повешен лжец. и вроде ясно,
но не всегда всё так прекрасно...
John Gay
The Cur and the Mastiff
A sneaking cur, the master's spy,
Rewarded for his daily lie,
With secret jealousies and fears
Set all together by the ears.
Poor puss to-day was in disgrace,
Another cat supplied her place;
The hound was beat, the mastiff chid,
The monkey was the room forbid;
Each to his dearest friend grew shy,
And none could tell the reason why.
A plan to rob the house was laid,
The thief with love seduced the maid;
Cajoled the cur, and stroked his head,
And bought his secrecy with bread.
He next the mastiff's honour tried,
Whose honest jaws the bribe defied.
He stretched his hand to proffer more;
The surly dog his fingers tore.
Swift ran the cur; with indignation
The master took his information.
'Hang him, the villain's cursed,' he cries;
And round his neck the halter ties.
The dog his humble suit preferred,
And begged in justice to be heard.
The master sat. On either hand
The cited dogs confronting stand;
The cur the bloody tale relates,
And, like a lawyer, aggravates.
'Judge not unheard,' the mastiff cried,
'But weigh the cause on either side.
Think not that treachery can be just,
Take not informers' words on trust.
They ope their hand to every pay,
And you and me by turns betray.'
He spoke. And all the truth appeared,
The cur was hanged, the mastiff cleared.
Джон Гей (1685-1732)
Дворовая шавка и Мастиф
хозяйский прихвостень дворняжка
не знала в доме жизни тяжкой,
и лгать на всех была так рада
враньё в цене - лжецу награда!
набедокурит кот немножко,
на завтра здесь другая кошка
у гончих псов найдут изъяны,
на цепь посадят обезьяну
донос и зависть в доме этом
сживали честь с добром со свету
задумал вор тот дом ограбить,
служанка? с ней так просто сладить,
купил за слов фальшивых горсть,
лгуну- дворняге бросил кость
и провернул бы дельце лихо,
когда бы не было Мастифа:
грабитель мяса предлагал,
тот вору руку разорвал!!!
а шавка лживая : «хозяин,
Мастиф невинного поранил!»
«повешу бешеного пса, я!»
ответил пёс на то, вздыхая,
«твоё, хозяин, дело, впрочем,
меня ты выслушать не хочешь?
не все тут правду нам несут,
и справедливый нужен суд»
на что хозяин согласился.
лжец речью гневной разразился:
«факт налицо, Мастифа срочно
повесить надобно и точка!»
весь светится подлец, ликует
«услышь ты сторону другую,-
Мастиф хозяину сказал
и правду выдал всю в глаза
«поверил лжи! с какой же стати?
он раб того, кто больше платит
доносчик, выгоду любя,
предал меня, предаст тебя!!!»
***
повешен лжец. и вроде ясно,
но не всегда всё так прекрасно...
John Gay
The Cur and the Mastiff
A sneaking cur, the master's spy,
Rewarded for his daily lie,
With secret jealousies and fears
Set all together by the ears.
Poor puss to-day was in disgrace,
Another cat supplied her place;
The hound was beat, the mastiff chid,
The monkey was the room forbid;
Each to his dearest friend grew shy,
And none could tell the reason why.
A plan to rob the house was laid,
The thief with love seduced the maid;
Cajoled the cur, and stroked his head,
And bought his secrecy with bread.
He next the mastiff's honour tried,
Whose honest jaws the bribe defied.
He stretched his hand to proffer more;
The surly dog his fingers tore.
Swift ran the cur; with indignation
The master took his information.
'Hang him, the villain's cursed,' he cries;
And round his neck the halter ties.
The dog his humble suit preferred,
And begged in justice to be heard.
The master sat. On either hand
The cited dogs confronting stand;
The cur the bloody tale relates,
And, like a lawyer, aggravates.
'Judge not unheard,' the mastiff cried,
'But weigh the cause on either side.
Think not that treachery can be just,
Take not informers' words on trust.
They ope their hand to every pay,
And you and me by turns betray.'
He spoke. And all the truth appeared,
The cur was hanged, the mastiff cleared.
"Ворон" Эдгара По
сколько лет существует это стихотворение, столько лет не утихают споры переводчиков как надо его переводить
как перевести эту тоску, это отчаяние, что любимого человека с тобой уже никогда не будет?
Ворон -что это? это что то внешнее? или сидит в нас такой вот зловещий голос?
многие обыгрывались аллитерацией, заменяя это раскатистое воронье карканье неверморрррр...
мне это не кажется хорошим вариантом, не всегда английское (или другое) прозвучит на русском с тем же эффектом.
ну, в общем, я так то ни разу ни теоретик. вот мой перевод:
размышляя об ученьях,забываясь в упоеньи
фолиантами, что, впрочем, позабыты все давно,
я дремал, но был разбужен, будто тихо в злую стужу,
обессилен и простужен,кто то постучал окно
стук не страшный, ну и что же, здесь какой нибудь прохожий,
да, прохожий! ну и что же...
помню эту ночь отлично, был декабрь,мороз приличный,
догорал в камине уголь,свет свой лил сквозь дым и смог
ждал утра, с наукой споря, чтобы мысли о Леноре,
мир покинувшей Леноре,утопить я в книгах мог
не раздастся в этом доме её имя, знать беда
поселилась здесь надолго, навсегда…
страх внезапный, неизвестный, шорох шелка занавесок
проникал мне холод в душу, замедляя сердца бег,
я сказал себе всё тоже:это просто он, прохожий,
руки задрожали, боже,а глаза не видят свет
в руки взяв себя, поверю,
что прохожий там за дверью
в тот же миг я стал бодрее, к двери подскочил скорее,
извинился, что не слышал в полудрёме тихий стук,
открываю, холод мрака, никого там, кроме страха,
кроме накатившей грусти и терзаний старых мук
и отчетливое слово я шепнул во тьму тогда,
понимая, что Ленора не придёт уж никогда!
становился уголь тленом, а душа моя горела,
стук зловещий повторился, только во сто крат сильней,
может в ставни бьётся ветер, открываю ставни эти,
и в окно влетает ворон, чёрной ночи он черней,
бюст Паллады облюбован, на него уселся ворон
и в молчании затих
я невольно улыбнулся, к гостю странному вернулся,
как зовут тебя, мой странник, кто привел тебя сюда?
но, усевшись на Палладе, и не к месту, и не кстати
боль хотел мне передать он,крикнув:больше никогда!!!
будто знал, что здесь беда,
соль на рану: никогда!!!!
птица, что владела ловко, человечьим нашим словом,
показала своим видом: жить явилась я сюда,
но меня ты не обманешь, и с рассветом ты растаешь,
ты об этом, птица, знаешь? ворон крикнул: никогда!!!
дом твой бросили друзья,
навсегда останусь я
а душа моя дрожала, птица слов других не знала,
видно,грустно твой хозяин завершал свой каждый стих,
без надежды, вечно ропщет, «никогда не будет больше»,
приосанился мой ворон и в молчании затих
но вернут ли мне надежду, и вернут ее когда?
встрепенулась злая птица, снова: больше никогда!
потерялся я в догадках, бархат кресла нежный, гладкий
никогда уж не коснётся, той, что раньше здесь сидела,
свет от лампы заструился, я в мечтаниях забылся
сладко сладко так забылся, вдруг надежда прилетела,
боль потерь не навсегда,
ворон крикнул: никогда!!!
и какой от птицы прок, кто ты, дьявол иль пророк?
умоляю, ворон древний, правду мне сейчас открой
исцелюсь ли я от ран, есть забвения бальзам?
кто любовь теряет сам, может есть и мир иной?
где мы встретимся тогда
снова: больше никогда!!!
ворон, но ведь я поверить смог, что на свете есть и Бог!
он разлуки не допустит нежно любящих душой
пусть наступит жизни вечер, уготована нам встреча
есть Эдем, не гаснут свечи, обретем с Ленор покой!
будем счастливы тогда?
ворон: больше никогда!!!
ворон, лиха не буди, я прижму Ленор к груди
в жизни новой, что настанет, знаю точно
будут Ангелы нам петь, ты пророк, и мне ответь
но молчит пророк, он слов не знает впрочем
есть один ответ всегда
каркнул: больше никогда!!!
в гневе я не удержим, ворон, ты источник лжи!
прочь лети, мой дом покинь навеки
не лишай меня надежды, жить хочу я как и прежде
и Ленор в мой сон, сомкну едва я веки
мерзкий ворон как всегда
молвит: больше никогда!!!
дом покинуть не спешит, клюв свой вырвать из души
он не хочет , и в порочном круге
ламп мерцающих огни, ворон, а в его тени
вечно жить душе моей в разлуке
выйти в свет к Ленор когда?
знает ворон: никогда…
The Raven;
Edgar Allan Poe (1809-1849)
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
«‘Tis some visiter,» I muttered, «tapping at my chamber door—
Only this, and nothing more.»
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
«‘Tis some visiter entreating entrance at my chamber door—
Some late visiter entreating entrance at my chamber door;—
This it is, and nothing more.»
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
«Sir,» said I, «or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you»—here I opened wide the door;——
Darkness there, and nothing more.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore!»
This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!»
Merely this, and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon I heard again a tapping somewhat louder than before.
«Surely,» said I, «surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
‘Tis the wind and nothing more!»
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
«Though thy crest be shorn and shaven, thou,» I said, «art sure no craven,
Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning—little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door—
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as «Nevermore.»
But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered—not a feather then he fluttered—
Till I scarcely more than muttered «Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before.»
Then the bird said «Nevermore.»
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
«Doubtless,» said I, «what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore—
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of ‘Never—nevermore.'»
But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore—
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking «Nevermore.»
This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamplight gloated o’er,
But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o’er,
She shall press, ah, nevermore!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by angels whose faint foot-falls tinkled on the tufted floor.
«Wretch,» I cried, «thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe from thy memories of Lenore!
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Be that word our sign of parting, bird or fiend!» I shrieked, upstarting—
«Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted—nevermore!
1845
сколько лет существует это стихотворение, столько лет не утихают споры переводчиков как надо его переводить
как перевести эту тоску, это отчаяние, что любимого человека с тобой уже никогда не будет?
Ворон -что это? это что то внешнее? или сидит в нас такой вот зловещий голос?
многие обыгрывались аллитерацией, заменяя это раскатистое воронье карканье неверморрррр...
мне это не кажется хорошим вариантом, не всегда английское (или другое) прозвучит на русском с тем же эффектом.
ну, в общем, я так то ни разу ни теоретик. вот мой перевод:
размышляя об ученьях,забываясь в упоеньи
фолиантами, что, впрочем, позабыты все давно,
я дремал, но был разбужен, будто тихо в злую стужу,
обессилен и простужен,кто то постучал окно
стук не страшный, ну и что же, здесь какой нибудь прохожий,
да, прохожий! ну и что же...
помню эту ночь отлично, был декабрь,мороз приличный,
догорал в камине уголь,свет свой лил сквозь дым и смог
ждал утра, с наукой споря, чтобы мысли о Леноре,
мир покинувшей Леноре,утопить я в книгах мог
не раздастся в этом доме её имя, знать беда
поселилась здесь надолго, навсегда…
страх внезапный, неизвестный, шорох шелка занавесок
проникал мне холод в душу, замедляя сердца бег,
я сказал себе всё тоже:это просто он, прохожий,
руки задрожали, боже,а глаза не видят свет
в руки взяв себя, поверю,
что прохожий там за дверью
в тот же миг я стал бодрее, к двери подскочил скорее,
извинился, что не слышал в полудрёме тихий стук,
открываю, холод мрака, никого там, кроме страха,
кроме накатившей грусти и терзаний старых мук
и отчетливое слово я шепнул во тьму тогда,
понимая, что Ленора не придёт уж никогда!
становился уголь тленом, а душа моя горела,
стук зловещий повторился, только во сто крат сильней,
может в ставни бьётся ветер, открываю ставни эти,
и в окно влетает ворон, чёрной ночи он черней,
бюст Паллады облюбован, на него уселся ворон
и в молчании затих
я невольно улыбнулся, к гостю странному вернулся,
как зовут тебя, мой странник, кто привел тебя сюда?
но, усевшись на Палладе, и не к месту, и не кстати
боль хотел мне передать он,крикнув:больше никогда!!!
будто знал, что здесь беда,
соль на рану: никогда!!!!
птица, что владела ловко, человечьим нашим словом,
показала своим видом: жить явилась я сюда,
но меня ты не обманешь, и с рассветом ты растаешь,
ты об этом, птица, знаешь? ворон крикнул: никогда!!!
дом твой бросили друзья,
навсегда останусь я
а душа моя дрожала, птица слов других не знала,
видно,грустно твой хозяин завершал свой каждый стих,
без надежды, вечно ропщет, «никогда не будет больше»,
приосанился мой ворон и в молчании затих
но вернут ли мне надежду, и вернут ее когда?
встрепенулась злая птица, снова: больше никогда!
потерялся я в догадках, бархат кресла нежный, гладкий
никогда уж не коснётся, той, что раньше здесь сидела,
свет от лампы заструился, я в мечтаниях забылся
сладко сладко так забылся, вдруг надежда прилетела,
боль потерь не навсегда,
ворон крикнул: никогда!!!
и какой от птицы прок, кто ты, дьявол иль пророк?
умоляю, ворон древний, правду мне сейчас открой
исцелюсь ли я от ран, есть забвения бальзам?
кто любовь теряет сам, может есть и мир иной?
где мы встретимся тогда
снова: больше никогда!!!
ворон, но ведь я поверить смог, что на свете есть и Бог!
он разлуки не допустит нежно любящих душой
пусть наступит жизни вечер, уготована нам встреча
есть Эдем, не гаснут свечи, обретем с Ленор покой!
будем счастливы тогда?
ворон: больше никогда!!!
ворон, лиха не буди, я прижму Ленор к груди
в жизни новой, что настанет, знаю точно
будут Ангелы нам петь, ты пророк, и мне ответь
но молчит пророк, он слов не знает впрочем
есть один ответ всегда
каркнул: больше никогда!!!
в гневе я не удержим, ворон, ты источник лжи!
прочь лети, мой дом покинь навеки
не лишай меня надежды, жить хочу я как и прежде
и Ленор в мой сон, сомкну едва я веки
мерзкий ворон как всегда
молвит: больше никогда!!!
дом покинуть не спешит, клюв свой вырвать из души
он не хочет , и в порочном круге
ламп мерцающих огни, ворон, а в его тени
вечно жить душе моей в разлуке
выйти в свет к Ленор когда?
знает ворон: никогда…
The Raven;
Edgar Allan Poe (1809-1849)
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
«‘Tis some visiter,» I muttered, «tapping at my chamber door—
Only this, and nothing more.»
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
«‘Tis some visiter entreating entrance at my chamber door—
Some late visiter entreating entrance at my chamber door;—
This it is, and nothing more.»
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
«Sir,» said I, «or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you»—here I opened wide the door;——
Darkness there, and nothing more.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore!»
This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!»
Merely this, and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon I heard again a tapping somewhat louder than before.
«Surely,» said I, «surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
‘Tis the wind and nothing more!»
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
«Though thy crest be shorn and shaven, thou,» I said, «art sure no craven,
Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning—little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door—
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as «Nevermore.»
But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered—not a feather then he fluttered—
Till I scarcely more than muttered «Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before.»
Then the bird said «Nevermore.»
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
«Doubtless,» said I, «what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore—
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of ‘Never—nevermore.'»
But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore—
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking «Nevermore.»
This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamplight gloated o’er,
But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o’er,
She shall press, ah, nevermore!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by angels whose faint foot-falls tinkled on the tufted floor.
«Wretch,» I cried, «thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe from thy memories of Lenore!
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Be that word our sign of parting, bird or fiend!» I shrieked, upstarting—
«Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted—nevermore!
1845
Мне всегда казалось, что переводить стихотворный текст невероятно сложно… С прозой понятно, сделать перевод, чуть пригладить текст и готово, но с поэзией же так не получится, нарушится рифма, а если делать свои рифмы, то наверно уже будет далеко от оригинала…
может тема черного человека? У Есенина и Высоцкого
Есенин
Сергей Есенин
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный…
«Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.
Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Счастье, — говорил он, —
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».
«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Ночь морозная…
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.
Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.
«Слушай, слушай! —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.
Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…
И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Черный человек!
Ты прескверный гость!
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И — разбитое зеркало…
1923 г.
Черный человек
Черный человекДруг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный…
«Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.
Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Счастье, — говорил он, —
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».
«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Ночь морозная…
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.
Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.
«Слушай, слушай! —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.
Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…
И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Черный человек!
Ты прескверный гость!
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И — разбитое зеркало…
1923 г.
У Высоцкого немного другое.. другая тема
Мой черный человек в костюме сером!..
Он был министром, домуправом, офицером,
Как злобный клоун он менял личины
И бил под дых, внезапно, без причины.
И, улыбаясь, мне ломали крылья,
Мой хрип порой похожим был на вой,
И я немел от боли и бессилья
И лишь шептал: "Спасибо, что живой".
Я суеверен был, искал приметы,
Что мол, пройдет, терпи, все ерунда…
Я даже прорывался в кабинеты
И зарекался: "Больше — никогда!"
Вокруг меня кликуши голосили:
"В Париж мотает, словно мы в Тюмень, -
Пора такого выгнать из России!
Давно пора, — видать, начальству лень".
Судачили про дачу и зарплату:
Мол, денег прорва, по ночам кую.
Я все отдам — берите без доплаты
Трехкомнатную камеру мою.
И мне давали добрые советы,
Чуть свысока похлопав по плечу,
Мои друзья — известные поэты:
Не стоит рифмовать "кричу — торчу".
И лопнула во мне терпенья жила -
И я со смертью перешел на ты,
Она давно возле меня кружила,
Побаивалась только хрипоты.
Я от суда скрываться не намерен:
Коль призовут — отвечу на вопрос.
Я до секунд всю жизнь свою измерил
И худо-бедно, но тащил свой воз.
Но знаю я, что лживо, а что свято, -
Я это понял все-таки давно.
Мой путь один, всего один, ребята, -
Мне выбора, по счастью, не дано.
1979 г.
Он был министром, домуправом, офицером,
Как злобный клоун он менял личины
И бил под дых, внезапно, без причины.
И, улыбаясь, мне ломали крылья,
Мой хрип порой похожим был на вой,
И я немел от боли и бессилья
И лишь шептал: "Спасибо, что живой".
Я суеверен был, искал приметы,
Что мол, пройдет, терпи, все ерунда…
Я даже прорывался в кабинеты
И зарекался: "Больше — никогда!"
Вокруг меня кликуши голосили:
"В Париж мотает, словно мы в Тюмень, -
Пора такого выгнать из России!
Давно пора, — видать, начальству лень".
Судачили про дачу и зарплату:
Мол, денег прорва, по ночам кую.
Я все отдам — берите без доплаты
Трехкомнатную камеру мою.
И мне давали добрые советы,
Чуть свысока похлопав по плечу,
Мои друзья — известные поэты:
Не стоит рифмовать "кричу — торчу".
И лопнула во мне терпенья жила -
И я со смертью перешел на ты,
Она давно возле меня кружила,
Побаивалась только хрипоты.
Я от суда скрываться не намерен:
Коль призовут — отвечу на вопрос.
Я до секунд всю жизнь свою измерил
И худо-бедно, но тащил свой воз.
Но знаю я, что лживо, а что свято, -
Я это понял все-таки давно.
Мой путь один, всего один, ребята, -
Мне выбора, по счастью, не дано.
1979 г.
вот... Судьба что ли в виде Ворона ( как мне кажется, не настаиваю)
и вот у Есенина.. близкое
и вот Высоцкий
спасибо, Николенька!
да, силы сейчас нужны. но когда чуть работаю со стихами немного легче, это как будто добавляет силы и вообще желание жить.
привыкаешь....
шутка!
о переводе стихов я могу говорить бесконечно. это то немногое, что у меня в нынешней ситуации осталось. и к чему не потерял интерес
спасибо что заходите.
Расскажите, как подбирается рифма, чтобы не утратить при этом связь с оригиналом?
знаешь...
я впервые об этом подумал! есенинский "Черный человек" -одно их любимых моих! чуть ли наизусть знал. (ну это раньше) а вот...
очень очень много пересечений. начиная с судьбы и образа жизни ...
задумался!
рифма дело десятое. это техника, "набитая" рука.
главное понять переводимого тобой поэта. а как лучше всего это сделать? влюбиться в него, тогда и перевод пойдёт легче
те, кто меня знают, помнят, что я влюбчивый (теперь говорю это с легкой иронией или со вздохом сожаления)
может поэтому и перевожу)
@alex алекс, после 7 марта чаще буду, сейчас нет возможности
Вас (или тебя? меня точно можно на ты) я в отличии от остальных моих собеседников не знаю. поэтому чтобы как то показать "внутреннюю кухню" перевода просто покажу перевод одной песни. ее, кстати, легко можно найти, послушать и подпеть. ссылку не даю, потому что представляю, что все мы живем в разных странах и способы поиска у нас разные.
следующий пост
Последнее редактирование:
Маккартни
once upon a long ago
как я завидую тем, кто может (по нежеланию или незнанию) абстрагироваться от текста и просто наслаждаться музыкой, пропетыми словами!
одна из самых красивых песен с ритмичным запевом и нежно уносящим куда то припевом. вообще Маккартни один из лучших мелодистов современности!
есть "ценители высокой поэзии" (сразу скажу не с нашего форума))), которые меня упрекают, зачем я перевожу такие песни, в которых нет стихов совершенно. причем, без ложной скромности скажу, может бог не дал мне таланта большого поэта, но вкусом он меня, вроде, не обидел: увидеть, распознать и отличить стихи от дерьма я могу. так вот, зачем я упорно раз за разом пытаюсь что то сделать из таких текстов.
он (текст) ужасен...
поговорка про в огороде бузину, а в Киеве дядьку про 99% песен Маккартни это очень и очень мягко. величайший музыкант, тонкий мелодист, но как поэт (а он всю свою долгую творческую жизнь САМ писал тексты) это ужас ужаснейший!!!
я преклоняюсь перед ним вообще, но в частности перед этой его наглостью!!! и не понимаю, как можно англопонимающему уху всё это терпеть??? но ведь не терпят, а наслаждаются миллионы и миллионы уже пол ста лет!!!
для не владеющих языком подстрочник
Подбираю гаммы и разбитые аккорды,
Щенячьи хвосты в Палате Лордов.
Скажи мне, дорогая, чтобы это значило?
Придумываю луны в минорном ключе.
Что эти мелодии сделали со мной?
Скажи мне, дорогая, где ты была?
Когда-то давным-давно
Дети искали сокровище.
План природы шел рука об руку
С удовольствием, таким удовольствием.
Надуваю шары в ветреный день.
Одинокие дюны могут о многом рассказать.
Скажи мне, дорогая, что ты видела?
Однажды давным-давно
Дети искали сокровище.
План природы шел рука об руку
С удовольствием, моим удовольствием.
Играем на гитарах на пустой сцене,
Считая прутья железной клетки.
Скажи мне, дорогая, что бы это значило?
Подбираю гаммы и разбитые аккорды,
Щенячьи хвосты в Палате Лордов.
Помоги мне понять, дорогая, что это означает.
Когда-то давным-давно
Дети искали сокровище...
скажите мне, что это?
раз двадцать брался за эту песню. и ругаясь матом, бросал
на 21-ый раз, видать с матерными словами была напряженка, вот...перевел!
ниже мой перевод
в парике лорд -только он прохвост,
гаммы и аккорды - всё коту под хвост
что со мною? просто жизнь,
песни о Луне, как печаль сама,
если нет тебя, я схожу с ума,
дорогая!!! ты вернись…
помнишь, я давным давно
первым во Вселенной
думал, это как в кино
старом, чёрно-белом…
ветер разбросает над рекой шары,
все песчинки в дюнах нами сочтены,
где мне встретить этот вечер?
помнишь, я давным давно
первым во Вселенной
думал, это как в кино
старом, чёрно-белом…
опустела сцена, нам играть и петь,
для кого то клетка, для кого то плеть
что ты хочешь? это жизнь
в парике лорд -только он прохвост,
гаммы и аккорды - всё коту под хвост,
ну, дружище, ты держись!!!
вспомни, как давным давно
первым во Вселенной……….
once upon a long ago
как я завидую тем, кто может (по нежеланию или незнанию) абстрагироваться от текста и просто наслаждаться музыкой, пропетыми словами!
одна из самых красивых песен с ритмичным запевом и нежно уносящим куда то припевом. вообще Маккартни один из лучших мелодистов современности!
есть "ценители высокой поэзии" (сразу скажу не с нашего форума))), которые меня упрекают, зачем я перевожу такие песни, в которых нет стихов совершенно. причем, без ложной скромности скажу, может бог не дал мне таланта большого поэта, но вкусом он меня, вроде, не обидел: увидеть, распознать и отличить стихи от дерьма я могу. так вот, зачем я упорно раз за разом пытаюсь что то сделать из таких текстов.
он (текст) ужасен...
поговорка про в огороде бузину, а в Киеве дядьку про 99% песен Маккартни это очень и очень мягко. величайший музыкант, тонкий мелодист, но как поэт (а он всю свою долгую творческую жизнь САМ писал тексты) это ужас ужаснейший!!!
я преклоняюсь перед ним вообще, но в частности перед этой его наглостью!!! и не понимаю, как можно англопонимающему уху всё это терпеть??? но ведь не терпят, а наслаждаются миллионы и миллионы уже пол ста лет!!!
для не владеющих языком подстрочник
Подбираю гаммы и разбитые аккорды,
Щенячьи хвосты в Палате Лордов.
Скажи мне, дорогая, чтобы это значило?
Придумываю луны в минорном ключе.
Что эти мелодии сделали со мной?
Скажи мне, дорогая, где ты была?
Когда-то давным-давно
Дети искали сокровище.
План природы шел рука об руку
С удовольствием, таким удовольствием.
Надуваю шары в ветреный день.
Одинокие дюны могут о многом рассказать.
Скажи мне, дорогая, что ты видела?
Однажды давным-давно
Дети искали сокровище.
План природы шел рука об руку
С удовольствием, моим удовольствием.
Играем на гитарах на пустой сцене,
Считая прутья железной клетки.
Скажи мне, дорогая, что бы это значило?
Подбираю гаммы и разбитые аккорды,
Щенячьи хвосты в Палате Лордов.
Помоги мне понять, дорогая, что это означает.
Когда-то давным-давно
Дети искали сокровище...
скажите мне, что это?
раз двадцать брался за эту песню. и ругаясь матом, бросал
на 21-ый раз, видать с матерными словами была напряженка, вот...перевел!
ниже мой перевод
в парике лорд -только он прохвост,
гаммы и аккорды - всё коту под хвост
что со мною? просто жизнь,
песни о Луне, как печаль сама,
если нет тебя, я схожу с ума,
дорогая!!! ты вернись…
помнишь, я давным давно
первым во Вселенной
думал, это как в кино
старом, чёрно-белом…
ветер разбросает над рекой шары,
все песчинки в дюнах нами сочтены,
где мне встретить этот вечер?
помнишь, я давным давно
первым во Вселенной
думал, это как в кино
старом, чёрно-белом…
опустела сцена, нам играть и петь,
для кого то клетка, для кого то плеть
что ты хочешь? это жизнь
в парике лорд -только он прохвост,
гаммы и аккорды - всё коту под хвост,
ну, дружище, ты держись!!!
вспомни, как давным давно
первым во Вселенной……….
Последнее редактирование:
да, я читал тут на форуме что ты в отпуске. понял, хорошо отдохнуть!
С прозой тоже так не получится.
И в реальности, "пригладить текст", это значит перевести его заново.
Самостоятельно.